Только пройдя вместе с покинувшими свои каморки людьми половину расстояния до входа, Виктор понял, наконец, ЧТО это был за памятник. В прозрачном цилиндре, словно вырубленном изо льда, застыл смуглолицый атлет Жека. «Заспиртованный», – невольно содрогнувшись, подумал Белецкий. И в мозгу заколотились всплывшие в памяти какие-то не то из книги, не то из фильма зловещие слова: «Для острастки… Для острастки… Для острастки…»

Жека висел в глубине цилиндра наподобие несчастной лягушки в посудине с формалином или змея в бутылке с отвратительной корейской водкой. Он совсем не казался мертвым; широко открытые глаза страдальчески смотрели на подошедших людей, а оскаленные зубы придавали застывшему лицу какое-то болезненное выражение. Выбившийся из шаровар белый свитер был испачкан землей.

– Наглядная агитация на предмет полезности послушания и пагубности действия противоположного, – удрученно прокомментировал высокий сутулый мужчина в очках.

Толик толкнул цилиндр плечом, но цилиндр даже не покачнулся, словно врос в пол.

«Для острастки… Для острастки…»

Потрясенные увиденным люди брели в туалет и душевую, пытались сесть за стол, но его окружал невидимый барьер. Петрович был не так энергичен, как накануне, усы его уныло обвисли, тем не менее он отдал распоряжение о проверке всех каморок, дабы никто не поддался искушению не выйти на работу

– и, возможно, разделить участь Жеки.

Дважды прокатился под сводами короткий низкий звук, напоминающий гудок – и паренек, прислонившийся к невидимой преграде у стола, чуть не упал на тарелки.

– Это называется «кушать подано», – язвительно сказал все тот же мужчина в очках. – Через недельку у нас выработается условный рефлекс, как у павловских собачек.

Люди рассаживались за столом, придвигали тарелки. «Саботажники» тоже сели, опасливо поглядывая по сторонам, однако никаких карательных акций не последовало: видимо, здешние хозяева решили, что принятых мер достаточно, непокорные осознали свою ошибку и сделали правильные выводы. На мгновение поверхность стола исчезла в дымке, а в следующее мгновение возле каждой тарелки – а их хватало на всех – появилась ложка.