Вместо этого я пришел домой в час дня, усталый — да, довольный — нет. Я был зол как черт, да вот только злиться было нужно лишь на самого себя. Да еще на того трансвестита в женском платье, что оставил меня сегодня утром без работы. Я был выбит из колеи и чувствовал себя так, будто заблудился в трех соснах, неожиданно выросших вокруг меня. Короче говоря, мне было хреново.

Я сбросил в прихожей ботинки и прошел босиком по нагретому солнцем паркету, освобождаясь попутно от пиджака. Паркет поскрипывал под ногами, и это значило для меня то же самое, что тявканье старого верного пса, обрадованного возвращением хозяина. Сколько себя помню, паркет в коридоре поскрипывал. Сколько я помню, в комнатах на стенах были эти обои, уже изрядно выгоревшие, кое-где оборванные. Но я не решался их поменять, потому что в этом для меня заключалось понятие «уюта». Я считал свою квартиру уютной, что бы там ни говорили другие, в том числе ДК. Разве только что она была слишком большой для одного человека — четыре комнаты, большая кухня, две лоджии. Нормально для городского прокурора с семьей из трех человек, но для меня, единственного, кто остался из этой семьи, — перебор. Можно даже потеряться. Но здесь жила память, здесь жили воспоминания, поэтому я неизменно отыскивал себя в недрах квартиры. А паркет по-прежнему поскрипывал, а обои все так же смотрели на меня глазами блеклых цветов. Уже десять лет я жил здесь один. Я подумал об этом, и цифра показалась мне нереальной, слишком круглой и юбилейной она была. Я хотел сделать ее более точной, добавить месяцы, дни и часы, но...

Я не помнил даты смерти своих родителей. Значит, пусть будет десять лет.

Вообще-то, жил я здесь не все десять лет подряд, у меня был значительный перерыв, связанный с тем, что ДК иронично называл «военной карьерой». Я это называл «вытрезвителем». По-своему, мы оба были правы.