– Он не подойдет к вам. Не бойтесь.

– А вы кто такой?!

– Меня зовут Виктор. Нам надо поговорить.

– Мне не о чем с вами разговаривать. Чтобы разговаривать, нужно дышать. А мне больше нечем дышать. И незачем.

Спутник выпростал из-под плаща руку, затянутую в перчатку цвета слоновой кости. Без колебаний Виолетта взяла у него хрустальный флакон с притертой пробкой. Пропуск на ту сторону для женщины, еще не знавшей, что все стороны – миф, если есть вина и нет прощения.

– Выслушайте меня. А потом поступайте, как сочтете нужным.

– Хорошо, – она крепко сжала в кулачке флакон, словно боялась, что у нее силой отнимут забвение. – Я даю вам пять минут.

– Вы любите его? – он кивнул на художника.

– Его?! – Глаза под вуалеткой вспыхнули ярче, чем у разъяренной кошки. – Он меня предал! Променял на свои проклятые картины! Он был для меня всем! А я для него? Уборщица, любовница, нянька…

Она вырвала пробку, как чеку гранаты.

– Да, он виноват. Его очень трудно простить.

– Трудно? Невозможно! Проклятые картины…

Он не знал, откуда в кармане взялась зажигалка. Не вполне понимая, что делает, он бросил зажигалку художнику. Тот поймал ее на лету. Сперва тупо уставился на свою ладонь, потом лицо его просветлело.

– Картины?

Парень упал на колени, чиркнул колесиком: раз, другой.

– Я не прошу тебя вернуться. Просто живи. Где-нибудь. Пожалуйста… – Художник поднес огонек к холсту. – Это последняя. Остальные сгорели. «Утро в заливе Лиссан». Помнишь, мы ездили с тобой в Лиссан, в августе? Ты бегала по пляжу и смеялась. Я так и не смог передать выражение твоего лица…

Холст вспыхнул. Порыв ветра развернул его. В пламени, как в раме, проступил дремотный берег, фрегат со спущенными парусами; палец маяка грозил небу. Из огня повеяло запахом моря. Но холст уже корчился, обугливаясь, и утро в заливе рассыпалось хрупкими черными хлопьями.