Белая лампочка на приборной доске мигнула и погасла. “Циклоны” прорвались к “Атланту”, и электрическая система защиты прекратила огонь — взрыв снарядов на короткой дистанции был опасен.

Штурвал дернулся, резко пошел назад. Летчика вдавило в кресло. Обреченный самолет — как мог — вел отчаянную борьбу с “Циклонами”. Это был каскад сложных фигур — разворот, пикирование, снова разворот, вираж… В иллюминаторах на мгновение возникала вздыбленная желтая земля, исчезала, сменяясь ослепительной синевой неба, и опять появлялась, круто уходя куда-то в сторону.

Гейли зажмурил глаза — крепко, до боли. Время исчезло. Остался только яростный, скрежещущий рев моторов. И, когда этот рев сменился привычным ровным гулом, летчик открыл глаза.

Самолет шел над пустыней Хила. “Циклоны” выдохлись, отстали. Но на экране обзорного локатора со всех сторон тянулись к центру светлые черточки. Их было очень много. Десятки, может быть, сотни новых “Циклонов” рвались к самолету с севера, с юга, с востока, с запада.

Гейли понял: через полторы минуты “Циклоны” вцепятся в самолет, разорвут его в клочья. Может быть — но это был один шанс из миллиона — ему удастся выпрыгнуть из разбитого самолета.

Эта мысль — он тотчас же ухватился за нее — заставила его действовать. Он поправил лямки парашюта, надел кислородную маску. Взгляд его упал на рацию. Он забыл о ней, а она ждала. Ждала его слов. И они нахлынули, эти слова, еще сумбурные, неповоротливые, но такие нужные! Да, он может, он должен обвинять — и тех, кто наводил “Циклоны” (они боялись созданной ими же Бомбы и потому убивали его), и тех, кто строил “Скорпион” и “Атлант” (они сами создали дикую спешку, в которой были неизбежны катастрофы), и тех, кто подвесил к его самолету Бомбу, проклятую термоядерную Бомбу. Они послали его, а сами остались на земле, и теперь, скрывая свою ошибку, — нет, свое преступление! — хотели его убить…