- Тогда веди к этому Сибудию.

- Сигулий, - робко поправил франк и затряс головой, - не могу, никак нельзя.

- Веди, выродок, к начальнику стражи.

Франк засуетился. И только теперь Даброгез поймал бегающий, недоверчивый взгляд. Это был взгляд животного.

- И не бойся, - проговорил тихо, - веди.

Засосало под ложечкой, и он вспомнил, что дружина перед самым его отъездом в город начала свежевать заколотого по дороге кабанчика. Во рту скопилась слюна. Но комок в горле напомнил о себе, не дал воображению разыграться. Даброгез сплюнул на сторону, провел мелкокольчатой перчаткой по бороде. Ах, какие были пиршества в Равенне. А в Тире, в Пальмире! Да что там вспоминать! И как они вообще могут питаться здесь, в этой богом забытой дыре, как тут жить-то можно?! Даброгез вскинулся в седле. Можно, везде можно.

- Поживей, мужлан! - прикрикнул он.

И франк затрусил впереди, оглядываясь ежесекундно. Грубый самодельный арбалет подпрыгивал на его плече. Трое других rope-стражников прихрамывали позади, точа за собой длинные алебарды, которыми так и не научились толком пользоваться.

Иди - ищи свое место! Легко сказать. Лугдун был не худшим из мест, вернее, не худшей из попыток найти место. Нанятые убийцы подкрались ночью. Наверняка считали, что центурион спать ложится, будто римская знать, в доме с верными слугами, за семью запорами. Ошиблись. Запоров не было. Дружинники вырезали подкравшихся молча - ведь и те молчали. А наутро, полукольцом припирая к единственной каменной стене в городишке, стояла охрана, местные преторианцы. Эти тоже молчали, тряслись. Но Даброгез тогда понял - убираться надо немедленно. Вечером, на приемном пиру римлянин, бывший патриций, улыбался ему, и от улыбки той становилось приторно.