Молли плеснула в кубок бренди, и я поднял его, разглядывая мерцание янтарного света внутри.

Сидя на троне, я вглядывался в узкое лицо вероломца, которого любил так сильно, и заметил, как надежда возвращалась в эти хитрые глаза.

— Мой милостивый государь, — начал он, подползая ко мне на коленях, волоча свои цепи. — Не знаю, Почему я был так обманут, что предпринял такое оскорбительное безрассудство. Что-то вроде приступа безумия, ничего не значащего.

— Ты же три раза домогался моего трона и короны, — выкрикнул я не только для его ушей, но и для всех, кто мог выступить против того, что, как я знал должно было сегодня произойти. — Три раза я прощал тебя, вновь окружал заботой, превозносил перед верными мне людьми.

— Небесная благодать нисходила на Твое Величество за великое твое милосердие, — журчал бойкий голос, но даже в этот момент я видел ненависть в его глазах. — На этот раз клянусь…

— Не клянись, ты, так часто дававший ложные клятвы! — приказал я ему. — Лучше подумай о душе, не порочь ее больше в свои последние часы!

И наконец глубоко внизу я заметил страх, выплывающий из-под ненависти и всего, что еще сохраняло саму страсть к жизни. И я знал, что это жизнелюбие обречено.

— Спасибо, брат, — вздохнул он и, как к богу, поднял ко мне скованные руки. — Спасибо, независимо от памяти о прошедших радостях, которую мы разделяем с тобой! Спасибо, во имя любви нашей матушки, леди Элеоноры, святой…

— Не погань имя той, что любила тебя! — заорал я, ожесточив свое сердце воспоминанием о ее лице, бледном в отблеске приближающейся смерти, заставляющем меня поклясться вечно защищать и покровительствовать тому, кто теперь коленопреклоненным стоял передо мной…