Он рыдал, когда его оттаскивали, рыдал и клялся в своей истинной любви и преданности мне. А позже, в своих покоях, рыдал я, вновь и вновь слыша глухой удар топора палача.

Мне говорили, что под конец он обрел мужество и шел к плахе с высоко поднятой головой, как приличествует сыну королей. И своими последними словами он меня - простил.

Ох, он простил меня...

Какой-то голос звал меня по имени. Я моргнул и увидел лицо Молли как бы сквозь дымку.

- Джонни, что это?

Я тряхнул головой, и галлюцинация исчезла.

- Не знаю, - сказал я. - Может быть, недосып.

- Твое лицо, - выговорила она. - Когда ты взял в руки бокал и поднял его вверх, как сейчас, ты выглядел - как чужестранец...

- Возможно, это напомнило мне кое о чем.

- Это тебя тоже достало, не так ли? Джонни?

- Может быть. - Я одним глотком проглотил бренди.

- Самое лучшее для тебя - уйти, - мягко сказала она. - Ты знаешь это.

- А если они не... Нельзя иметь все, - заметил я. Она посмотрела на меня и вздохнула.

- Мне все время казалось, что ты должен идти по жизни своим путем, Джонни.

Я почувствовал, что ее глаза следили за мной, пока я выходил сквозь застекленную дверь на холодный вечерний воздух. Над заливом клубился тяжелый туман, сквозь который большие ртутные лампы внизу освещали пирс, как мост в никуда. На конце его в тумане плавала моя лодка. Легкоуправляемая, сорокафутовая, она была почти выкуплена. Суденышко низко сидело в воде при полной загрузке своих четырехсотгаллонных баков. Пара 480-Супермарин-Крайслеров под ее транцем была старой, но в наилучшем состоянии - я собственноручно перебрал их. Они всегда привозили меня туда, куда бы я ни направлялся, и обратно.