Когда даже безголовым стало ясно, что племя перемрет с голода, Арс, Грис и Физ явились ко мне и потребовали:

- Ты увел нас от стойбища гиптов, которые кормили нас. И теперь мы погибнем в этой пустыне.

- Я дал вам свободу, - заявил я, - а свобода дороже жизни.

- Согласен, - сказал Арс, перекатывая голову по шейной тарелке со скоростью футбольного мяча.

- Свобода, - добавил Грис, - конечно, дороже жизни, раз ты так говоришь, но еда дороже свободы.

Вот уж, действительно: два еврея - три мнения.

Физ промолчал, но третья его нога решительно поднялась, показывая на запад, и я понял, что он не прочь вернуться со своим родом в рабство.

- Мы пойдем вперед, - твердо сказал я, - и Бог нам поможет.

Я надеялся на Шехтеля, который должен был наблюдать за нами.

Шехтель бессовестно манкировал своими обязанностями. Я понял это неделю спустя, когда мы оказались на дне довольно глубокой впадины. Аборигены едва передвигались от голода, жара днем стояла такая, что плавились камни, и народ был уже готов поверить во что угодно, в том числе в сотню богов, если хотя бы один из них способен был бы ниспослать на землю хоть корочку того, что здесь называли хлебом. Я внимательно осматривал горизонт, надеясь увидеть отблески объективов наблюдательных камер Шехтеля, но видел кругом только песок да скалы. Даже для Синая здесь было слишком сухо и жарко.

Спасти нас могла только манна.

А манну нам мог ниспослать только доктор Фрайман, если бы, конечно, догадался это сделать.

Рано утром, когда коричневое солнце зашло, а голубое взошло, я собрал народ на молитву, которую начал так:

- Слава тебе, Господь наш, царь всей Вселенной и обоих солнц, благослови хлеб наш, дарованный тобой...

Если Шехтель нас слышал, он просто обязан был сделать выводы.