Совсем.
Или у него над этим самым чувством преобладало совсем иное – своеобразный черный юмор.
«Нет, даже не так – попросту извращенный»,– уныло подытожил я и угрюмо засопел, приметив пару черненьких пятнышек по соседству. Присмотревшись, я поневоле усмехнулся – та самая стрекоза.
Это было единственное, что роднило нынешний зимний пейзаж с прежним летним. Ее прозрачные крылышки почти не выделялись на белом фоне, да и черные пятнышки-глазки, размещенные на них, тоже гармонично вписывались в окружающий меня строгий черно-белый мир.
Лететь она больше никуда не собиралась и, усевшись неподалеку от меня на снег, не пошевелилась, даже когда я протянул к ней руку.
– А ведь все из-за тебя, зловредная скотина,– задумчиво констатировал я, разглядывая ее вблизи.– Ну и чего ты добилась? И сама сейчас окоченеешь, да и я чуть погодя с тобой на пару.– И я, в очередной раз с тоской посмотрев вокруг, со вздохом поднялся из сугроба – злой на весь белый свет и насквозь продрогший.– А тебя я специально не убью, гадюка подлая,– мстительно пообещал я ей напоследок.– Так что не дождаться тебе легкой смерти – будешь замерзать долго и мучительно.– Я подумал и добавил: – В отличие от меня.
Надежда еще теплилась в моей душе, и я вновь заорал так громко, как только мог – вдруг кто-то откликнется? Как там советовал мой любимый Леонид Филатов?
Однако в течение последующих десятка минут мне удалось лишь спугнуть с ветки какую-то птицу неизвестной породы, масти или чего там у них бывает, заставить затаиться дятла, стучавшего где-то неподалеку, после чего, вновь услышав волчий вой, я решил устроить перекур. По счастью, раздавался вой где-то вдали, но искушать судьбу я не стал, а то зверь пойдет на голос, почуяв добычу.
Печально плюхнувшись в привычный сугроб, я с грустью констатировал, обращаясь к самому себе: