Ватрушка горела плохо, с дымом и чадом. Я полез на подоконник и, уже распахивая форточку, услышал за спиной бульканье, сдавленное оханье в стояке и счастливое гуденье заработавшей колонки.

Лик Никиты потемнел, полиграфический глянец брызнул во все стороны сетью морщин-трещинок, как бывает всегда при удавшемся молении; и еще подумалось мимоходом -- надо бы забежать в соборный ларек, запастись образками на будущее.

-- Ура! -- завопил я, спрыгивая на пол. -- Аллилуйя!

И побежал умываться.

Водя бритвой по щекам, я придумал четыре строчки. "Откройте пещеры невнятным сезамом; о вы, лицемеры, взгляните в глаза нам!" Все. Больше не придумалось. Вернувшись в комнату, я записал этот бред на обрывке газеты и сунул в рабочий блокнот.

На всякий случай.

Рядом с блокнотом валялся эскиз обложки к третьему переизданию моей книги. Его мне вчера всучили для домашнего просмотра в местном издательстве "Эйпус-Грамм". Заковыристое имечко досталось 3333333бедолагам-издателям от предыдущих владельцев, никто не мог выяснить, что сей "Эйпус..." означает хоть на каком-нибудь языке -- а вот поди ж ты, прижилось!

Можем, когда хотим.

Откинув злобно шуршащую кальку, я лишний раз полюбовался, как на фоне закатного солнца бородатый имбецил страдает зоофилией. Вкупе с крупным рогатым скотом ярославской породы. Им обоим на головы сыпались угловатые буквы из пористого кирпича, отскакивая и образуя заголовок.

"Бык в Лабиринте".

Мое же старое, самое первое название, которое я в очередной раз титанически пытался пробить в печать -- "Люди, боги и я" -- редакцию не устраивало категорически.