Ее била крупная дрожь, так что в воцарившейся тишине слышался легкий перезвон цепей, удерживавших руки пленницы. - М-да-а, молчишь. Теперь НАВСЕГДА молчишь,- сказал священник задумчиво и вдруг почти прокричал: - А ведь сама виновата! Кто тебя ЗА ЯЗЫК ТЯНУЛ?! Вот и пришлось... С КОРНЕМ ВЫДРАТЬ, чтоб не болтала!!! Ведьма разочарованно покачала головой. - В самом деле, чего это я раскричался,- испуганно пробормотал священник, однако тут же беззаботно махнул рукой.- А, все равно я ОТ НИХ откупился, а МЕСТНЫЕ и без того в курсе дела. Только... ну если бы ты не рассказывала О МОЕМ участии в шабашах, о том, что я служу там черную мессу!.. Право же, твой язык до сих пор был бы в целости и сохранности, поболтали бы НАПОСЛЕДОК по-дружески, а так... Ведьма криво ухмыльнулась, обнажив оставшиеся от зубов ломаные темно-коричневые пенечки. - Ну пришлось вырвать тебе язык, ПРИШЛОСЬ! - принялся оправдываться священник.- Ты же богохульствовала! Ты оскорбляла святейшую церковь и меня, ее покорного слугу! Неужели ты не понимала, что пострадаешь от этого единственно ты сама, а я сумею откупиться? - добавил он с укоризной. На лице прикованной появилось выражение самодовольства. - Твоя правда, неприкосновенность стоила мне недешево, с сожалением констатировал священник.- Зато я цел и невредим! И разговариваю с тобой, изуродованной до неузнаваемости и приговоренной к костру! - воскликнул он гордо. Ведьме действительно здорово досталось в ходе следствия. Она совершенно поседела, и свалявшиеся космы грязно-белых волос беспорядочно торчали во все стороны и падали на изборожденное глубокими морщинами лицо. Посиневшие губы ввалились, нос был перебит. Сквозь жалкие лохмотья, забрызганные засохшей кровью и нечистотами, просвечивало изуродованное всякими изощренными орудиями пыток тело.