Темно. Позади все стихло, и означать это могло только одно — Ханс мертв. Остужев, спотыкаясь и бормоча про себя молитвы, побежал влево, как учил Ханс. И почти сразу увидел огни. Большой, светлый дом Жозефины Богарне полнился гостями, и там понятия не имели, что случилось минуту назад. Впрочем, обеспокоенные лакеи, вооруженные мушкетами и факелами, заняли позиции на заднем дворе — выстрелы они слышали. Но в революционном Париже часто постреливали по ночам.

— Я гость! — по-французски закричал Александр, приближаясь. — Я секретарь руководителя русской миссии! На нас напали, вот только что!

— Напали? — Начальник этой наспех собранной стражи опустил мушкет, лишь когда Остужев подошел к нему на расстояние в три шага. — Что ж, это у нас теперь нередко случается. Мы живем в свободной стране! Ваше имя?

— Александр Остужев, секретарь Карла Штольца, — проговорил секретарь, с трудом успокаивая дыхание. — Здесь должен быть мой шеф, вы не могли бы проводить меня к нему?

— Ос-тю-жоф… — смешно выговаривая русскую фамилию, повторил француз, все еще подозрительно приглядываясь к Александру. — В банкетный зал я вас, конечно, не впущу. Но вы можете подождать вашего патрона в одной из комнат. Следуйте за мной. Граждане! — обратился он к лакеям, которых, вероятно, по революционным традициям следовало называть как-то иначе. — Вернитесь в дом, утром мы разберемся, что там произошло!

Утром! Остужев, медленно приходя в себя и все еще обнимая чемодан, вдруг нащупал в нем отверстие от пули. Выходит, не зря он прикрывался им? Он шел за французом и все никак не мог поверить, что тела Ханса и незнакомого кучера-эльзасца останутся лежать возле карет до утра. Или враги заберут их, чтобы замести следы? И кто, черт возьми, эти враги?! Его снова начала трясти нервная дрожь.