- Ты слишком много вкалываешь, - сказала Нэнси. - Нельзя так.

Она была броской миниатюрной женщиной, похожей на птичку; годы иссушили ее, превратив в милую старушенцию. При свете свечи она влюбленными глазами смотрела на Кашинга.

- А мне работа в охотку, - сказал он ей. - Мне нравится. Я, наверное, даже немного горжусь ею. Всяк человек в своем деле мастер. Я, например, выращиваю хорошую картошку.

- А теперь, - резковато сказал Монти, поглаживая усы, - ты, наверное, уйдешь?

- Уйду?

- Том, - проговорил он, - сколько ты уже с нами? Шесть лет, правильно?

- Пять, - ответил Кашинг. - В прошлом месяце исполнилось.

- Пять лет, - повторил Монти. - Пять лет. Достаточно, чтобы узнать тебя. При том, как мы все были близки. А последние месяцы ты нервничал, как кошка. Я никогда не спрашивал тебя почему. Мы с Нэнси никогда не спрашивали почему. Что бы ни происходило.

- Да, никогда, - согласился Кашинг. - Хотя порой со мной, наверное, было трудно…

- Никогда, - оборвал его Монти. - Никогда, сэр. Вы знаете, у нас был сын…

- Недолго, - вмешалась Нэнси. - Шесть лет всего. Будь он жив, вы сейчас были бы ровесниками.

- Корь, - произнес Монти. - Корь, будь она неладна. В прежние времена люди знали, как бороться с корью и предотвращать ее. Раньше о кори, бывало, и не слыхал никто.

- Еще шестнадцать человек умерло, - сказала Нэнси, вспоминая. - Семнадцать, считая Джона. И все от кори. Это была жуткая зима. Самая страшная на нашей памяти.

- Мне очень жаль, - сказал Кашинг.

- Время скорби прошло, - ответил Монти. - Точнее, ее внешних проявлений. Внутри-то у нас она останется на всю жизнь. Мы очень редко говорим об этом, потому что не хотим, чтобы ты думал, будто мы любим в тебе его.

- Мы любим тебя, потому что ты - Томас Кашинг, - сказала Нэнси. - Томас Кашинг и никто другой. Ты, наверное, смягчаешь наше горе. Часть былой скорби улетучилась благодаря тебе. Том, мы не можем выразить, как обязаны тебе.