– Говоришь, люди в темных одеждах кровавому кресту молились, а потом в поле исчезли? – Услышав рассказ Ефрема, Геласий стал белее своего подризника, который одел к богослужению. – Сколько же было их числом? Не сказал Ивашка тебе?

– Так он у меня счету не обучен, – отвечал ему Ефрем. – На пальцах показал – четыре раза по пятку будет. Вот и раскинь: зело, зело и иже, значит.

– Двадцать… – повторил за ним Геласий. – Двадцать человек – почитай, целый отряд. Какие слова-то произносили они, ты говорил?

– Так кто ж поймет-то, батюшка, – махнул сжатой в кулаке шапкой старик, – «ор да лун», вроде…

«Флер де Лун, – мелькнула в голове Геласия догадка, – Цветок Луны…» И перед глазами снова встал распустившийся золотой тюльпан ларца с зеркальными лепестками. Не за ним ли пожаловали гости незваные, а он, как учуял их, так и ожил весь…

– А оружие было при них? – снова спросил он Ефрема. – Не заметил Ивашка?

– Не заметил, – виновато потупился Ефрем, – испужался малец очень.

– Феофан, – подозвал Геласий стоявшего невдалеке послушника, – срочно посылай гонца в княжескую усадьбу, к князю Григорию Вадбольскому, пусть скажет, брат Геласий челом бьет, просит прибыть в монастырь с ратниками, которых князь Алексей Петрович ему оставил. Пусть настаивает, чтоб не медлили, до захода солнца были к нам, не позднее. Сдается мне, не принесет нам грядущая ночь покоя.

С отъездом князя Алексея Петровича и княгини Вассианы в Москву в усадьбе у Белого озера воцарилась обычная размеренная жизнь. Всплакнули ключница Ефросинья и повариха Настасья как водится о том, что не успев и «на часок заехать, снова покинул их государь ясноглазый, сокол сизокрылый, свет Алексей Петрович, батюшка», да и принялись за повседневные дела: в саду поспели смородина да крыжовник, в лесу грибов да ягод полным-полно, на огороде морковь и лук закучерявились, скоро уж и капуста, чай, пойдет. Вишни да яблоки наливаются, на полях – страдная пора.