– Боже, милостлив буди мне грешному, – снова горячо начал молиться Геласий, низко кланяясь перед иконами, – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере… – Он поднял голову, чтобы осенить себя крестом и обомлел: заслонив собой святые лики, перед ним стояла все та же фигура женщины, сотканная из золотистых песчинок. Огонь свечи уже потух. Но розоватые блики рассвета, струящиеся в окно, озаряли ее лицо. Да, у нее было лицо, полупрозрачное, фарфорового оттенка, с темно-карими как вишни печальными глазами. Белые губы ее безмолвствовали. Она подняла руку – мириады золотистых брызг завертелись вихрями по келье, шурша и поскрипывая как песок, и воздух вокруг вдруг стал обжигающе сухим, как воздух пустыни.

– Я пришла забрать свою душу, кюре. Отдай мою душу, кюре… – Колючим ветром пахнуло в лицо Геласия, и он не понял, откуда принеслись эти слова, полные затаенной горечи и страдания. Губы женщины были неподвижны. Она стояла как изваяние, не шевелясь, и трагический черный оникс ее глаз, чуть подернутый перламутровой пеленой слезинок, неотрывно изливался печалью на потрясенного служителя. Затем она повернулась, и на прозрачно-золотистых одеяниях ее, ниспадающих со спины как плащ, Геласий отчетливо увидел… багровый крест.

– Батюшка Геласий! – Дверь кельи распахнулась. Незнакомка тут же исчезла, а вместе с нею – все запахи и ощущения, которые она принесла с собой. На пороге стоял взволнованный Феофан, пятнадцатилетний юноша-послушник, сирота с одной из окрестных деревень. – Батюшка Геласий! – срывающимся голосом выпалил он. – Отец Варлаам, настоятель наш, к себе кличут. В ризнице они…

– Да что стряслось-то, сын мой? – Иеромонах Геласий постарался взять себя в руки и ничем не выдать своей растерянности.

– Камни юсуфовы взбесились, – с опаской оглянувшись по сторонам, сообщил Феофан вполголоса, – диавол их обуял. Как крест этот окаянный на небе-то явился, так словно ожили они: из ларца выскочить норовят, голоса какие-то вокруг слышатся, поют…