– Куда прете, бараны чернож..? – Бородатый громила в синей фуражке с золотым околышем и таком же синем, обшитом желтым галуном костюме, расставив в стороны длинные руки, грудью закрывает вход в заведение. – Не видите, русским языком написано: «Закрыто на спецобслуживание». Шары наглые протереть вам, что ли?

– Слушай, дорогой, не кипятись, да? – Рамазан, как всегда в таких случаях, нещадно утрирует кавказский акцент. – Зачем обидно говоришь, да?

Мансур нерешительно теребит его за рукав:

– Ром! Пойдем отсюда…

Рамазан Бероев поворачивает к нему красивое смуглое лицо с тоненькими ухоженными усиками – его гордостью и тайной Мансуровой завистью:

– Не мешай, да? Иди лучше девчонок займи, пока я с этим халдеем разбираюсь.

Занять девчонок, откровенно скучающих у рамазановского «Ауди-100», Мансур готов всегда, тем более, конфликтовать с таким вот привратником он пока робеет. Ромке хорошо: он в Москве родился, все тут знает, все у него схвачено, папа – какая-то шишка высокая в «Газпроме»…

Развлекая Альбиночку и Зарину бородатыми анекдотами, старательно вызубренными для таких случаев – что делать, если за четыре с лишним года он еще не очень крепок в этом проклятом русском, – Мансур поминутно поглядывает на Рамазана. Тот уже успел завладеть вниманием неприступного стража ворот «Бухареста», в студенческом просторечии – «Бухаловки», и что-то вполне по-дружески нашептывает в снисходительно подставленное ухо. Как всегда, сам процесс «совращения» местного Азраила

– Проходите, гости дорогие, чувствуйте себя в нашем заведении как дома, – радушной скороговоркой частит неожиданно разговорившийся швейцар, обнажая в приветливой улыбке все шестьдесят четыре зуба (именно так, шестьдесят четыре – как у акулы!).

Только глаза его почему-то остаются холодными. Как у той же акулы – будто острые стальные буравчики…

– Ваша «Лейла», уважаемый! – Сладкий как сама «Лейла», газированная минеральная вода с лимонным ароматом, халдей-крымчак застыл у столика важного посетителя в угодливом полупоклоне, оторвав от воспоминаний.