-- Это картина славного французского мастера Буше...

Утром императрица сказала Петру Шувалову:

-- Оставь его. Надо же и меня кому-нибудь уму-разуму учить, а то я так и помру старой дурой.

Скоро ли? Ни звука. Часы отстучали половину четвертого. Раскрылась дверь. Священник, еще люди, великий князь с дурацкой улыбкой, заплаканные глаза великой княгини, девка с тазом теплой воды, и в глубине комнаты огромная кровать с бугром тела Елисавет. Ему делают знак войти. Он остается с ней один, только по холодку сквозняка в спину, понимая, что дверь закрыли не до конца, и в щель смотрят, слушают...

Шувалов сел возле императрицы и низко наклонился. Его руки пылали, теперь Иван Иванович испугался, что они слишком горячие.

-- Лиза, -- сказал он по-русски.

Ее опавшее лицо заколыхалось, бесцветные губы шевельнулись.

-- Птичка.

Комок, вставший в горле у Шувалова, попер вверх. Он скорее понял, чем услышал, что Елисавет просит его наклониться еще ниже, к самому ее лицу. Когда Иван Иванович почувствовал на своем ухе ее дыхание, она вдруг сказала:

-- Прости меня, Птичка.

Он обмер. Потом поймал взглядом ее взгляд и, глядя прямо в глаза, твердо и тихо произнес:

-- Я был с тобой очень счастлив.

-- Прости меня, Птичка, - повторила женщина, ее бессильная большая рука наползла на его ладонь.

-- Я люблю тебя, Лиз, - он не говорил ей этого годами, а по-русски не говорил никогда.

Слабая улыбка осветила ее глаза и, повинуясь внезапному чувству Иван Иванович поцеловал императрицу в безответный ободок губ, долго и страстно, как не целуют умирающих.

-- Уезжай. - Елисавет смотрела прямо перед собой.

Иван Иванович растерялся.

-- Здесь тебе не дадут...

-- Я знаю, -- он кивнул и замялся, -- но университет... возможно...

-- Не будет больше университета, Птичка.

-- Но Лиз... - голос Ивана Ивановича зазвучал отчаянно.