- Слушаюсь, ваше превосходительство, – дёрнул щекой Городецкий. – Господин генерал Царёв.

- И этого не надо, – спокойно ответил Гурьев. – Мы друзья, а между друзьями никаких счётов быть не должно. И не будет. Но ты не забывай всё же, что я – наставник, поэтому буду наставлять. Иногда. Так что ты о Маннергейме хотел спросить?

- Это я тебя хотел спросить.

- Ах, да, – Гурьев изобразил на лице смущённую улыбку. – Я попросил Густава Карловича держать для нас несколько окошек на границе. Нам, как я понимаю, придётся кое-каких людей отсюда отправлять – всех мы всё равно никогда не прикроем.

- Нет, – Городецкий опустил голову. – Всех – никогда.

- Вот. А кроме того, нам для нашего проекта потребуются люди с образованием, которое в родных палестинах по целому ряду причин получить просто невозможно. Так?

- Так, так! Слушай, а как же ты к нему попал?!

- Это, брат Варяг, службишка, не служба. Труден только первый шаг. Ну, первые несколько. А потом… – он махнул рукой. – Потом всё гораздо проще. Не только попал, но и был со всем вниманием выслушан. И даже, можно сказать, обласкан всячески. Всё-таки Густав Карлович – генерал-лейтенант русской службы, а старая присяга не ржавеет. Зануда он, конечно, необыкновенный. Но – наш человек. Наш. До мозга костей наш.

- Ого.

- Да-с. Так-с, товарищ Городецкий.

- И как тебе путешествие? И Гельсингфорса в Москву? Ты границу-то как перешёл?

- Как есть, так и перешёл, – Гурьев усмехнулся, дёрнул головой. – Подраспустили вы народ, товарищи большевики. И в смысле, и в смысле. Пограничники, лицо державы – оборванцы какие-то в обмотках, смотреть противно. И глядят волками: у-у-у, морда белогвардейская! Чего надо?!