А мы все глупили, хоть умными были. И все понимали. И не понимали. И логику чувства собой подминали… Уходит со сцены мое поколенье С тоскою – расплатой за те озаренья. Нам многое ясное не было видно, Но мне почему-то за это не стыдно. Мы видели мало, но значит немало, КАКИМ нам туманом глаза застилало, С ЧЕГО начиналось, ЧЕМ бредило детство, Какие мы сны получили в наследство! Мы брошены в годы, как вечная сила, Чтоб злу на планете препятствие было! Препятствие в том нетерпеньи и страсти, В той тяге к добру, что приводит к несчастью. Нас все обмануло – и средства, и цели, Но правда все то, что мы сердцем хотели. Пусть редко на деле оно удается, Но в песнях живет оно и остается.

Н. Коржавин


Москва. Октябрь 1935 г.

Гурьев вошёл в подъезд своего старого дома, принюхался. Запах почти не изменился. Вообще мало что изменилось – вот только вахтёрши раньше не было.

- Здравствуйте, – вежливо поздоровался Гурьев и улыбнулся: – Здравствуйте, тётя Зина.

- Вы к кому, товарищ? – осторожно спросила вахтёрша. – Гражданин?

- Не узнаёте, теть Зин? – Гурьев продолжал улыбаться.

Вахтёрша привстала, поправила очки, присмотрелась – и рухнула обратно на стул. Прижала руку к груди, задохнулась:

- Господи… Господи… Яшенька… Сыночек… Господи… Вернулся… Господи, Господи…

Гурьев, не ожидавший, в общем-то, такой реакции, стремительно шагнул к женщине, подхватил:

- Тётя Зиночка, да вы что?! Ну-ка, ну-ка, спокойно. Спокойно.

Женщина уткнулась ему в грудь:

- Господи… Яшенька… Вернулся, родименький. Вернулся. Уж как мы вас вспоминали-то. Как вспоминали… Господи… И Оленьку Ильиничну, и Николая-то нашего Петровича, и тебя, солнышко наше… Приехал… Приехал… Дождались. Слава тебе, Господи…



3 из 773