Тэдди занимался наравне со всеми. Конечно, никто не требовал от него выполнения жёстких нормативов, но тянулся он при этом изо всех сил. Он уже совсем сносно говорил по-русски - его лингвистические успехи просто поражали, и Гурьев практически перешёл в общении с мальчиком на родной язык. Оставалась совершенно иррациональной только ненависть Тэдди к художественной литературе - а мемуары и хроники он глотал, не жуя. Офицеры обращались к нему - Андрей Вениаминович. Простенько, но со вкусом.

– Тебе скоро тринадцать, Тэдди.

– Да. Время так медленно тянется, Гур…

– Это тебе кажется, дружок. На самом деле оно несётся, как сумасшедшее. А нам нужно успеть провести один очень важный ритуал.

– Какой?!

– Скоро узнаешь, - Гурьев потрепал мальчика по плечу. - Поможешь мне в кузнице?

– Ещё бы!

И, только когда стало совершенно невозможно дышать от воздуха, разогретого раскалённым металлом, Гурьев вытолкнул Тэдди из кузницы и вышел на воздух сам. И чуть ли не нос к носу столкнулся с Рэйчел.

– Я принесла тебе полотенце, - проговорила она, улыбаясь, и закрываясь ладонью от солнца. На ней было надето совсем простое ситцевое платье, синее с белым воротничком, немного напоминавшее "матроску", и волосы были перехвачены сзади широкой синей лентой. И всё это вместе - её голос, яркий солнечный день, кузница, запахи и остужающий разгорячённую кожу западный ветер - так отозвались в сердце застарелой болью, - Полюшка, - что Гурьев сгрёб Рэйчел в охапку чёрными от сажи руками и принялся целовать так жадно, словно хотел проглотить. Ему отчего-то показалось - Рэйчел знала о том, что он вспомнит, и очень хотела напомнить ему именно об этом. А потом она поливала их обоих водой - Гурьева и Тэдди, и Тэдди вопил, подвывая от смеха, и Гурьев крутил их, как на карусели, - Тэдди под левой подмышкой, и Рэйчел под правой.