— Я и не сомневаюсь, что все было именно так, — вкрадчиво произнес Ренато, — но даже в этом случае — Эрминия достигла брачного возраста, а пока она живет в вашем доме, соблюдая девичество, ей трудно найти мужа, равного ей по положению; или же вы хотите унизить ее, выдав замуж за какого-нибудь худородного приятеля или слугу?

— Ничего подобного, — резко возразил герцог. — Я собирался выдать ее замуж за собственного сына, если бы ему довелось прожить чуть больше.

Наступило неловкое, а для герцога — даже горькое, молчание. Но Ренато не сдавался.

— О, если б это было уже свершившимся фактом! Но при всем моем уважении к вашему сыну, теперь она не может выйти замуж за мертвого. Вот поэтому ей следует возвратиться в семью.

Раскард почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но он был слишком горд, чтобы показать это. Не в силах долее скрывать глубокое горе, он перевел взгляд на стены, на которых было развешано оружие.

— Теперь я остался совсем один. Дом Сторнов может праздновать триумф, ибо во всей Сотне Царств, кроме меня, нет больше ни мужчины, ни женщины, в ком текла бы кровь Хамерфелов.

— Но вы еще не старый человек, — возразил Ренато, стараясь попасть в тон ужасному одиночеству, сквозившему в голосе Раскарда. — Вы можете жениться и народить дюжину наследников.

Герцог знал, что слова Ренато были правдой, хоть это и разрывало его сердце. Взять в дом чужую женщину и ждать рождения детей, ждать, когда они повзрослеют, все время рискуя их потерять в результате непрекращающейся кровавой междоусобицы… Нет, возможно, для чего-то он еще не стар, но для этого стар определенно.

Да, но что оставалось делать? Позволить Сторнам торжествовать, зная, что, когда они вслед за сыном убьют и его самого, не останется никого, кто смог бы отомстить за его смерть… знать, что и сам Хамерфел перейдет в руки Сторнов и во всей Сотне Царств не останется ни одного представителя рода Хамерфелов?