Однако на сей раз трудно винить Эппса за такое решение. Гарантированные восемь с половиной миллионов только за то, чтобы сразиться с Уокером, – перед этим невозможно устоять. Стоит ли думать о каком-то небольшом сотрясении мозга! В семидесятые Эппс побил лучших тяжеловесов – Али, Холмса, Нортона, Фрезера, Формана, – и вот он снова готов выйти на ринг. Никто не думал, что у Эппса есть шанс победить, но что-то было в нем такое – даже в том, как он сидел перед публикой, – что заставляло поверить, что он еще на многое способен. Все, что он делал – вытирал лицо ладонью огромной руки, поводил блестящей бритой головой, словно беря толпу на мушку, с легкой усмешкой на лице, – он делал нарочито медленно и неторопливо, словно тая угрозу. Он был похож на огромного динозавра, пробудившегося от спячки и решившего сытно пообедать.
Тоцци поглядел на Уокера, сидящего по другую сторону, и подумал, что он похож на тех парней, которых можно увидеть на Рикерс-Айленд, – они вечно что-то бормочут и матерят всех и каждого – дурные парни с большим понтом и пустыми глазами. Если в нем и было что-то хорошее, то он очень умело скрывал это. Ему всего двадцать шесть лет, а позади уже двадцать пять выигранных боев, все, кроме одного, нокаутом. Бешеный темперамент. Он умудрялся внушить публике, что ни в грош не ставит тех, с кем сражается на ринге, и вполне способен прикончить своего противника. Боксерские комитеты постоянно выносили ему порицания за драки за пределами, ринга: потасовки с репортерами, разбитые камеры операторов, скандалы в ресторанах, перебранки с женщинами в барах и прочие пакости, а ярые ревнители нравственности даже говорили, что ждут не дождутся, чтобы кто-нибудь выколотил из него всю дурь и сбросил его с чемпионского пьедестала.