Хьюлетт поспешил укрыться в своем кабинете и здесь улыбнулся во весь рот. Тут не было непрошеных свидетелей, разве что регистратор запишет на ленту его необычные мысли и настроения.

Он вспомнил своего малыша Кена, розового здоровячка с ямочками на щеках. "Вылитый отец", - говорили соседи. "Даже нос свернут на сторону, как у тебя", подшучивала Эми. Хьюлетт был рад и тому, что малыш столько весит, и что у него прекрасный аппетит, и нос слегка свернут на сторону, как у самого Хьюлетта.

Всякий раз, причесываясь перед зеркалом, Хьюлетт вспоминал деда, на которого был похож. Последним обстоятельством он был очень доволен с самого детства. Это связывалось со многими преимуществами. Он один из всех внуков имел право играть прокуренными трубками деда, проводить пальцем по острию его кортика, Да и вообще разве не восхитительно походить на деда - изящного великана с тросточкой, с косыми, чуть кудрявящимися бачками на смуглом смеющемся лице.

Жаль только, лицо у Хьюлетта было подпорчено - правая половина заметно больше левой...

"Когда человек начинает сравнивать себя со стариками и детьми, - это может означать только одно: он стареет", - сказал себе Хьюлетт, но и это не могло омрачить его радости. Совсем не хотелось приниматься за дело, а до конца рабочего дня оставалось еще два часа, не считая пятнадцатиминутного перерыва на чай, во время которого обсуждаются все новости.

Хьюлетт не спеша вынул из сейфа дневник, прочел последнюю страницу и направился к новому приемнику № 43, в десятки раз более чувствительному, чем № 18, неспособный регистрировать излучения более слабые, чем излучения мозга.

Черная бесконечная лента выползала из регистратора, извивалась, вытягивалась, входя в приемное окошко анализатора, как нитка в ушко иголки.