Она покраснела и, отвернувшись, тихо сказала:

– Да.

– Хорошие люди, конечно. Но их нельзя назвать интеллигентными, верно?

– Д-да… – Она выпрямилась в кресле. – Боб, будем честными. Я не хочу умирать, хотя бы из-за того, что у меня еще есть Джек, есть ты. Но я не хочу быть и погребенной заживо, как это было со мною зги два года. Вы все… с кем мы раньше… вы все женаты.

И я прекратил бесполезный разговор. Она все равно не поняла бы, насколько чужды ей эти новые друзья, громко смеющиеся, громко разговаривающие, с чисто практическим умом, насколько далеки они от Джека, как глубоко он презирает их.

Ему было уже двенадцать лет, когда два атомных взрыва уничтожили два города и вместе с ними остатки девственности человечества. Хотя развитие мальчишки утратило прежнюю скорость, он все же намного опережал своих сверстников. И это укрепило вакуум, который он сам создал вокруг себя. Больше у него не было близких друзей. Вежливо, но твердо Джек отклонял любые попытки сблизиться с ним. Он учился – и учился хорошо, но свое свободное время проводил в одиночестве. Он читал много книг, в основном по истории, совершал далекие прогулки на велосипеде, рисовал или лепил из глины.

Но не могу назвать его угрюмым бирюком. Я уверен, что в будущем он стал бы нормальным человеком. Больше не завися от меня, он стал лучше относиться ко мне. Разница в возрасте между ним и Биллом теперь сгладилась, и в 1948 году они вместе с Джимом и Стюартом совершили путешествие в Северную Миннесоту.

Когда они вернулись, мой второй сын спросил меня:

– Отец, ты не знаешь, что мне почитать по философии?

– Что? – Я отложил газету. – Философия в тринадцать лет?

– А почему бы и нет? – Кэйт оторвалась от своего вышивания. – В Афинах он начал бы раньше.

– Ну что ж… Философия – это очень пространная наука, Джим. Что именно тебя интересует?

– О… свободная воля… пространство… и все такое. Джек и Билл много говорили об этом во время путешествия.