Высунув от усердия язык, Лиза повернула в замке ключ и бочком проскользнула в дверь. На душе было противно, и даже дивный аромат прославленных Бабушкиных сырников не улучшил Лизиного настроения ни на йоту.

— Елизавета! — майской грозой загремела Бабушка из дальних кухонных далей. — Ты это что же, музыку прогуляла?

— Бабушка! — Лиза решила сознаться с порога. — Меня Гертруда Генриховна выгнала! Совсем!

В кухне загрохотало, в освещенном дверном проеме показалась Бабушка и устремилась к Лизе, как всегда, напоминая трансокеанский лайнер элегантностью, размерами и скоростью.

— Как выгнала? Ты что, подложила ей дохлую мышь?!

— Я старалась! Я ничего… А она говорит, заниматься не будет больше! Позвонит тебе… Я играла, а Визирь шлепнулся, а Гертруда как заорет…

— Гертруда Генриховна, — поправила Бабушка строгим профессорским тоном, продолжая гладить по рыжей голове уткнувшуюся ей в шаль Лизу. — Какой визирь?

— Я ей честно все играла! Правда! Мне даже самой нравилось! А она на «вы» меня стала называть, представляешь? А он почему-то упал!.. А она как закричит! И он как закричит!.. И выгнала!

— Может, лучше переоденешься и пойдем пообедаем? — неожиданно предложила Бабушка.

От волнений Лиза проголодалась и после первого и второго съела еще четыре сырника. Бабушка пила кофе, задавала вопросы и с удовольствием смотрела, как Лиза ест. Хотя корм был совершенно не в коня: Лиза с рождения была маленькой и тощенькой и, похоже, ей предстояло оставаться такой и впредь, несмотря на изрядный аппетит. Поставив перед внучкой чашку какао, Бабушка сказала, что теперь ход событий ей более или менее ясен: Лиза хорошо сыграла гаммы и упражнения, потом начала разбирать с листа Мендельсона, и тогда новый Гертрудин попугай свалился с жердочки, а сама Гертруда Генриховна разгневалась.