Потом всячески высказывалось и повторялось глупое мнение, будто черепная кость слабину дала, -- вот им фиг с дустом. Что-что, а черепом Киляев мог гвозди вколачивать в не слишком твердую древесину. Хорошую он голову носил, со знаком качества, или даже с двумя, как злословили некоторые, намекая на редкостную форму киляевых ушей, но при этом все же признавая многие достоинства славной этой головы. Голова его была цельной и непробиваемой, под стать характеру. Так что вышеупомянутую незрелую версию мы должны с негодованием отмести, как чуждую жизненной правде и нашим идеям. А ретроспективно… матерь земная, что за слов нынче понавыдумывали, ей-боженьки, посмотреть негде, как какое выговаривается, разве что в газетах!.. ну, опосля две бабы изучали вопрос и высказали всем, что ж такое у него там хрустнуло и почему; а, стало быть, теперь нам это неинтересно. Другое важно: в тот стрессовый момент, в момент подъема всех душевных эмоций, а также в связи с недавним своим открытием мировой закономерности, взращённой на ниве конфуцианской этики и всемирной гравитации, возбужденный Киляев прозрел. Я даже думаю, что хрустнуть могла его светлая мысль, зацепившись за извилины мозга, поскольку наука всерьёз утверждает, что мысль материальна, а я не враг науке.

– - Благодарствую, барыня, все сходится! -- загадочно произнес ушибленный. И строевым шагом вышел прочь. Посмотрела на меня Зарудяная, указала подбородками в направлении двери, и я, едва не поперхнувшись, одним глотком дорешил свое пивцо. Вздохнул, кивнул и выскользнул вослед Бенедиктовичу.

Звезды горели как кошачьи глаза. Кричали лешаки в ветвях. Стонали от любовных порывов луговые цветочки. Егор, продолжая отмахивать и впечатывать шаг, продвигался к озеру. Топиться не дам, думал я, но освежиться ему в самый раз. И, предвкушая раскрытие нехорошего умысла, неслышно крался сзади. Увидел, как Егорка, не останавливаясь, с дороги свернул на ведьмину тропу, что вдоль берега к выгону ведет. Притормозил.