Она зашла в комнату Гриши. Гриша лежал на кровати, в трусах и майке. Рядом с кроватью лежали два толстых словаря, один на другом; волнистый попугайчик радостно крикнул, слетел к ней на плечо и поцеловал в нос. Попугайчика тоже звали Гришей и он был влюблен в зеркало: трогательно ухаживал сам за собой, пробовал кормить собственное отражение и щипать его за перышки. Когда попугайчику Грише нашли попугайчика Свету, он Свету прогнал, с заметной яростью, и еще долго летал обиженный – разве не известно, что попугайчики однолюбы?

– Привет, Гриша, – сказала она, – я пока здесь посижу и успокоюсь, ладно?

Гриша поискал было брюки.

– Да ладно, не старайся, я на тебя не смотрю.

Она села на самый краешек кровати и Гриша подумал, а не поприставать ли ему, но так и не решился – слишком уж далеко она села.

– Да пошел ты …….! – вдруг выругалась она как-то очень вяло и почти вальяжно; ощущался большой опыт в подборе слов. Человек Гриша почувствовал легкий трепет и подумал, что еще молод приставать к зрелым женщинам – и при этом сравнил себя с малосольным огурцом; сравнение казалось вдвойне верным из-за пупырышек на лице. Попугай Гриша только наклонил голову, пробуя запомнить фразу.

– А знаешь, Гриша, мы с ним договорились никогда не встречаться и не разговаривать, если встретимся случайно. Это значит, что мы даже не поздороваемся, понятно?

– Понятно, – сказал Гриша, – мне заниматься надо.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Дверь оказалась бубновой шестеркой. Вышла во дворик, увидела еще не убредшую группу: ершик с пустой бутылочкой, два лимончика, уже пожелтевших от яркого солнца, и таранка, любознательно глядящая большими пустыми глазами. Дунул ветер и карточный домик рассыпался у нее за спиной.