Я начал давать Грегору советы, хотя поклялся себе не втравляться в тренерство. Не люблю указывать людям, что им делать. Эта игра и без того слишком жесткая. Но, случалось, от моего удара мяч летел к аутфилдерам высоко над игровым полем, и было трудно удержаться и не сказать им, чтобы они не следили за мячом, а заходили под него и, подняв вверх перчатку, ловили, но не бежали всю дорогу с торчащими вверх, как у статуи Свободы, руками. Или когда принимали мячи с лета (это труднее, чем кажется), давал им под руку советы. Мы с Грегором отрабатывали броски в течение всей разминки, так что, просто следя за мной и стараясь попасть в такую низкую цель, как я, он совершенствовал свое мастерство. Определенно, Грегор был очень настойчив. И я видел, что в целом броски его становились все качественнее. Мячи летели ко мне каждый раз по новым траекториям, да и неудивительно, если принять во внимание, что запястье у него вращалось, как на шарнирах. Я должен был глядеть в оба, чтобы не пропустить мяч. Парень был непредсказуем, но явно обладал большим потенциалом.

И по правде говоря, наши питчеры никуда не годились. Я любил этих парней, но они не могли выиграть ни одного очка, если вы отбивали их мячи. За каждую игру они отправляли в пробежку по десять — двадцать бьющих, а игры эти состояли из пяти иннингов

Порой они проделывали это дважды, а мы с Грегором стоим себе, пока раннеры

— Знаешь, Грегор, ты мог бы вбрасывать лучше этих парней. У тебя хорошая рука.

А он с ужасом глянет на меня и забормочет:

— Нет, нет, нет, нет, это невозможно.

Но как-то раз во время разминки он отколол такой поистине подлый удар, что угодил мне в запястье. Потирая ушибленное место, я шагнул к нему.

— Ты видел, как этот мяч загнулся? — спросил я.