– И молчок, Вовушка! Что бы тут не делалось! Нет тебя дома!..

Хлопнула дверь. Протопали через комнату ноги.

– Одна живешь? – спросил голос, пахнущий табаком и перегаром.

– Одна, – согласилась бабушка.

– А вроде бы это твой внук рыбу ловил.

– Мой.

– Чего ж заливаешь, что одна?

– Так он не живет. Он гостит.

– Не вернулся еще?

– Нет.

– Смотри, бабка! У меня вся жопа в шрамах, я свист за километр чую.

– Говорю – нет его пока.

– Ну, на нет и суда нет… Слышь, кукольник, раздолбай ей ящик с хипишем.

Раздался звук удара, звякнули стекла, что-то хрустнуло, упало, рассыпалось. Вовка съежился.

– Телевизор где? – спросил сиплый голос.

– Нет у меня телевизора.

– Велосипед есть?

– Нет.

– Кукольник, пробеги-ка кругом…

Некоторое время никто ничего не говорил, только постанывали половицы, гремели подошвами сапоги, скрипели дверцы шкафов, что-то опрокидывалось, падало. Потом на пару секунд установилась такая тишина, что у Вовки заложило уши.

– Ладно, – сказал сиплый голос. – Живи пока.

Хлопнули ладоши о колени, скрипнул стул. Вовка, закусив губу, слушал, как уходят из дома чужаки и боялся дышать.

Всхлипнула и осеклась бабушка. Пробормотала что-то – то ли молитву, то ли проклятие.

И снова сделалось тихо – даже ходики не щелкали.

– Вылезай, Вова… Ушли они…

Вовка выполз из-под одежды, отодвинул валенки, выбрался из-за корзин, спустился с печки, подошел к бабушке, прижался к ней. Она обняла его одной рукой, другой обвела вокруг:

– Так-то зачем? Изверги…

Из проломленной решётки радиоточки вывалился искореженный динамик – словно раздавленный язык из разбитых зубов. Перевернутые ящики шкафа рассыпали по полу баночки, пуговицы, фотографии, письма, открытки, дорогие вовкины лекарства. Часы прострелили пружиной тюлевую занавеску. Под вешалкой грудой лежала одежда, с кровати была сброшена постель, перекосилось мутное от старости зеркало, три обшарпанных чемодана-кашалота вытошнили свое содержимое…