- Да какой же это горожанин? - возразил капитан.- Это крестьянин. Судя по одежде, из Иль-де-Франса.

Теперь все уставились на схваченного. От одного слова теперь зависела вся его дальнейшая судьба. Если он действительно горожанин, его немедленно отпускают и даже приносят извинения, а если это крестьянин...

- Мэтр Жак, вы не знаете его? - поинтересовался кто-то из толпы.

- В Париже 100 тысяч жителей, - развел руками мэтр Жак. - Всех не упомнишь. Это не Руан какой-нибудь. Кто ты? - спросил он все еще не окончательно пришедшего в себя дядюшку Луи.

- Когда я был ребенком, меня звали малышом, теперь я - старина, а звать меня дядюшка Луи, - отвечал дядюшка Луи. - Но я не крестьянин! Я из потомственных испанских дворян - де Фюннесов. Мои предки разорились лет сто назад.

- Рассказывай! - капитан не поверил смерду, который, чтобы выкрутиться, вздумал выдумать себе королевскую генеалогию.

- Но это правда! Во время последней редукции нас должны были вписать в дворянство.

- Врет! - сказал пожилой подмастерье с испитой мордой. - Я сам видел, как он только что продавал на рынке поросят. Мужик он. Деревенщина. Ничего, в армии тебя сделают маршалом, тогда и дворянство получишь, холоп!

Другие зрители резко потеряли интерес к персоне дядюшки Луи, тем более что со стороны реки уже доносились звуки рожков и хлопанье весел о воду. Люди стали расходиться, а упирающегося и осипшего от негодования дядюшку Луи потащили дальше.

Ночь повисла над Малагой. Город спал, и лишь один-единственный человек, если не считать дозорного на городской башне, которому платили жалование за счет германдады, бодрствовал и при скудном свете лихорадочно строчил в полутемной комнате, больше похожей на келью отшельника, чем на рабочий кабинет филолога. Он - нестарый еще мужчина, с усами, рыжий, немного смахивающий на армянина, - буквально задыхался от нетерпения, ибо мог писать без перерыва десять месяцев, если бы не нуждался в пище и сне: