Потом ведь не наверстать, Вовка. Стукнет тебе сорок, и вдруг спохватишься: я же ничего не знаю! Монтесума кто такой? А чем отличается Нансен от Амундсена? А что за штука - астероиды? Нет, не помню. Помню, что сто сорок семь драконов замочил… А больше - ничего. Прошел всю игру? На месяц меньше жить осталось - вот и вся игра. Сейчас у тебя такая голова, что с лёту все воспринимает, раскладывает по полочкам, запоминает с легкостью навсегда. А ты ее оставляешь пустой. Даешь съедать твою собственную единственную, неповторимую жизнь этой муре, от которой тебе на будущее совершенно ничего не останется, только дыры в мозгах. Я в последних классах школы читал, как сумасшедший… Дня не мог без книжки. И знаешь, весь кругозор, вся эрудиция - оттуда. Потом уже некогда, потом надо искать место в жизни, деньги зарабатывать - но каким я был бы сейчас неинтересным, серым дураком, если бы не нахватался тогда. Глотал все, от “Теории относительности для миллионов” Гарднера до “Крымской войны” Тарле, от Стивенсона и Стругацких до Цвейга и Манна…

– И много помогли тебе, сынку, твои ляхи? - басом спросил Вовка и захохотал. Выждал мгновение, но прежде, чем влет застреленный его репликой Бабцев опамятовал, примирительно улыбнулся отчиму: мол, не обижайся, я пошутил! - и повернулся к компьютеру.

Поговорили. Бабцев плотно закрыл за собой дверь. Ладно. Хорошо хоть не патриот… И на том спасибо.

Любить эту страну может только тот, кто любит, когда его, извините, дерут в зад. Коллективно. Повзводно. Если вдруг выяснялось, что рядом - патриот или хотя бы тот, кто себя так называет, Бабцев испытывал приступ необоримой гадливости, словно к нему вдруг сумело незаметно подобраться отвратительное огромное членистоногое. И вот зашевелило теперь склизкими от яда жвалами…

Все что угодно - только бы не патриот.