Корховой опять застонал. Хоть гори живьем теперь от стыда - ничего не поправишь. Опять они - невинные жертвы, оскорбленные и поруганные, а он - бандит.

А ведь никто же Бабцева за язык не тянул. Сидели, шутили, смеялись, про ракеты беседовали, блистали эрудицией. И Наташка от каждого глоточка и от каждого нового взрыва смеха все хорошела, хотя куда уж дальше - и вообразить невозможно. Но факт: глаза разгораются, сверкают уже почти нестерпимо, а щечки рдеют, а голосок звонче и звонче… И Ленька Фомичев через некоторое время стушевался и стал отвечать, только когда к нему обращались - вроде как, с места не сходя, слегка отступил, молча признав, что Корховой нынче интересней. А это само собой получилось. То есть на самом деле загадочная штука - психология, но простая, как вымя: кого интересная женщина взглядом или жестом, словом, интересом своим назначит более интересным, тот таким и оказывается. Потому что взбадривается непроизвольно: обо мне хорошо думают, значит, я такой и есть.

Лишний повод уразуметь наконец, что, если человеку ли, народу ли, стране ли, наоборот, твердить: ух, какой ты гадкий, тебе надо срочно улучшиться, и мы даже знаем как, он послушает-послушает, да и станет окончательной сволочью. И первым делом, скорее всего, по возможности засветит тебе в глаз…

Вот и засветил.

И теперь даже вспомнить трудно, с чего началось-то!

Как всегда - с пустяка. С выстрела в Сараеве. Но пустяк-то пустяк, а это ж надо иметь напрочь свихнутые мозги, чтобы вот так выворачивать мелочи наизнанку и ломать вечеринку об колено в угоду своей узкой идейной специализации. Сидят люди, каждый со своими прибамбасами, не черти, не ангелы, и им весело и дружно. Корховой, посмеиваясь, рассказал в лицах, как недавно, выпивая с японским одним редактором в гостинице, где тот остановился, они столкнулись с необходимостью сходить за добавкой.