Царь всея Лукоморья Василий Двенадцатый перевел дух, сдвинул съехавшую на затылок шапку Любомудра Сообразительного на протоколом и вековыми традициями предназначенное ей место, и устало покосился на колоннообразные песочные часы слева от трона.

Еженедельный прием верноподданных по личным вопросам длился уже седьмой час.

Окинув утомленным взглядом тяжелый бархан в нижней половины пузатой колбы и тающую на глазах пригоршню в верхней части, он почти умоляюще уставился на повисшего в изнеможении на церемониальном посохе всей своей сорокакилограммовой массой распорядителя, самого старого и самого старшего писаря Евсейку1.

— Всё?..

Тот пожал плечами и неспешно поковылял на негнущихся ногах к дверям, ведущим в приемную. Коротко выглянув за любезно приоткрытую дружинником створку, писарь нежно прикрыл дверь, устремил на царя полный скорби и предчувствий взор и покачал головой с таким горестным видом, словно там сидело еще не менее половины лукоморских верноподданных.

— Сколько?.. — с тоской выдохнул Василий.

— Один, — обреченно доложил Евсейка.

— Так проси, чего же ты!.. — воспрянул духом царь, забыв прочитать между строк написанное на писарской физиономии ожидание бури, землетрясения, цунами и мирового пожара в одном отдельно взятом месте и в одно, слишком хорошо ему известное, время.

Писарь втянул голову в плечи и покорно кивнул младшему писарчуку-стенографисту.

Тот выложил на столик чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и застыл в позе нетерпеливого ожидания и готовности.

— Последний проситель! — распахнул двери Евсейка, как ухнул с головой в тихий омут со всеми его обитателями…

---------------------------------------------------