Итак, нет никаких причин для обвинений, возведенных на меня некоторыми неучами, - что я якобы не написал ни одного морального рассказа или, вернее, рассказа с моралью. Не этим критикам выводить меня на чистую воду, не им читать мне мораль, - впрочем, тут я умолкаю. Пройдет совсем немного времени, и "Североамериканское трехмесячное обозление" {15*} заставит их устыдиться собственной глупости. Тем временем, чтоб избежать расправы - чтоб смягчить выставленные против меня обвинения - я предлагаю вниманию публики нижеследующую печальную историю, историю, мораль которой совершенно ясна и несомненна, ибо всякий, кто только захочет, может узреть ее в заглавии, напечатанном крупными буквами. Прошу воздать мне должное за этот прием, гораздо более остроумный, чем у Лафонтена и всех прочих, что приберегают нравоучение до самой последней минуты, а потом подсовывают его вам в конце, словно изжеванный окурок.

Defuncti injuria ne afficiantur {Правонарушение мертвого неподсудно (лат.).} - таков был закон двенадцати таблиц {16*}, а De mortuis nil nisi bonum {О мертвых ничего, кроме хорошего {17*} (лат.).} - тоже прекрасное изречение, хоть покойный, о котором идет здесь речь, возможно, всего лишь покойный старый диван. Вот почему я далек от мысли поносить моего почившего друга, Тоби Накойчерта. Жизнь у него, правда, была собачья, да и умер он, как собака {18*}; но он не несет вины за свои грехи. Они были следствием некоторого врожденного недостатка его матери. Когда он был еще младенцем, она порола его на совесть: выполнять свой долг всегда доставляло ей величайшее наслаждение - на то она и была натурой рационалистической, а дети - что твои свиные отбивные или нынешние оливы из Греции - чем больше их бьешь, тем лучше они становятся.