— Подождите… — прошептала я.

И тут в палату вошли мои родители.

— Лизочка… — заплакала мама. — Кровиночка моя!

Отец молча вытирал слезы.

— Вы что? — деревенеющим языком спросила я. — Я же еще не умираю.

А врач все держал меня за руку, держал…

И рука моя холодела.

И на миг мне приоткрылось…

Лица у психотерапевта не было. Вместо него был скалящийся череп с огоньками в пустых глазницах. А больничный халат преобразился в саван, рваную шелковую хламиду, пропахшую тлением.

Но это только на миг.

А потом мое сердце остановилось.

Психотерапевт поднялся и вышел из палаты.

Родители упали на колени возле моей кровати и зарыдали в голос.

А я отстраненно наблюдала за этим, глядя на свое исхудавшее уродливое тело. Я стояла у входа в тоннель. Он, этот вход, был невероятно черен, и впервые я ощутила такой страх, что передать невозможно. И тут из его черноты появился некто.

Он протянул мне то, что с натяжкой можно было назвать рукой:

— Идем!

Я задрожала и прижалась к остаткам реальности, словно они могли меня защитить и удержать.

— Нет!

— Идем. У тебя все равно нет другого выхода.

И тут что-то засияло, как свечка, внесенная в темную комнату.

— Что ты здесь делаешь, Алаэль? — спросил тот, что был от тьмы, — Нет тебе части в ней. Она жила неправедно. Я забираю ее душу.

— Ты не можешь забрать ее душу, Имхореп, — печально и музыкально сказал Алаэль. — Ее душа обречена скитаться между мирами. Ее родители приготовили ей посмертное восставление.

— Проклятье! Но и тебе не достанется ее душа, Алаэль!

— Я буду наблюдать за нею.

— Я тоже.

И тут я рванулась в свое тело. Оно было таким родным, таким привычным. И…

Не смогла в него войти.

Тело было словно окружено невидимым, но прочным коконом.