— Угу… Сраженный коварной пулей вирусовского наймита… Плывут пароходы — салют Аргунову, ползут паровозы — привет Аргунову… В зубах, знаете ли, навязло.

— Все было не так, Андрюша, — ответил он сухо. — Максим Аргунов должен был умереть. Того требовала Формула Перехода. Сейчас не время вдаваться в детали, но суть такова: из ничего не возникнет нечто. Чтобы Господа Алгоритмы обрели жизнь, кто-то должен был ее отдать. Чтобы программы стали живыми, живой должен стать программой. И он стал. Все, что вы получили за пять лет — не более чем реализация этой программы. Она крутится, алгоритмы наслаждаются существованием. А глупый амбициозный Аргунов стал цепочкой ассемблерных операторов. И понял, что натворил. Увы, слишком поздно.

— То есть как? — вновь не понял я. — Вы же сказали, он умер.

— А что есть смерть, Андрюша? Да, тело его распалось, но кроме тела, есть еще что-то.

— Значит, все-таки загробный мир?

— Он не верил в загробный мир. И не получил его. Остался здесь, остался программой. Только вот все программы-то ожили. Реализация, мать ее. И он тоже получил иллюзорное бытие. Знали бы вы, как это больно! Ведь одни только придурки наслаждаются, вроде Мортала Комбата или, к примеру, вашего Варкрафта. Они наслаждаются, он страдает. Знаете, тут как в огне. Глину закаляет, солому жжет. Пламя-то одно и то же.

— А вы, Олаф, откуда все это знаете?

— От верблюда. Неужели еще не догадались, Андрюша?

— Но… — я не нашелся что сказать.

— Надоело говорить в третьем лице, — с усилием выдавил он. — Да, господин Ерохин, то, что вы видите — лишь картинка. Трехмерная. И слышите вы оцифрованный звук. Задействовать здешнюю периферию несложно. Вот стереть файл, увы, не в моих силах. У них такая система защиты, что не сунешься.