– Тоня, а у тебя шрам поблек.

– Ой, Глебушка, не надо. Ты мне просто приятное хочешь сказать, от доброты. Шрам и шрам, привыкла.

– Честное слово.

– Как тебе купальничек мой?

– Оч-чень молодежный. Если прищуриться, как будто его и нет.

– Ой, ну ты скажешь! Цирки какие…

– Неужели сама?

– Конечно. Можно, я так посижу? И ты пиджачок снимай. Что за глупость – в такую жару, в доме, этак париться?

– Я с ним сроднился, Тоня.

– Не позволю. У тебя даже личико блестит от жары. Сама сниму.

– Тоня, не надо!

– Еще отбивается! Девушка за ним ухаживает, а он отбивается! Щас раздену! А ну, руки вверх! Да ты что, драться со мной бу… Ой!

– Ну, вот.

– Глебуш… Ой, еще! Твердые какие… Глебушка, что это?

– Крылья растут, Тоня.

Она потрясенно накрыла рот ладонями и несколько секунд стояла, чуть раскачивая головой.

– Бедный… Что же теперь?

– Не знаю.

– Из-за этого тебе и надо туда?

– Да. Могу ведь даже не успеть попрощаться, Тоня. Как они тут будут без меня в этой каше – ума не приложу…

– Прости меня. Ой, какая я змея! Прости!

– За что?

– Потом скажу… Как торчат. Совсем скоро, да?

– Быстро зреет. Будто, знаешь, долго собиралось и прорвало наконец. Так обидно, Тоня, ты не представляешь… Ведь я же не хочу!

– Больно?

– Сейчас уже не очень. Только, знаешь, чудно как-то. Одеревенело.

– Можно я их поцелую?

– Почему именно их?

– Потому что им больно.

– Нежная ты девочка, Тоня. Жаль мне тебя…

– А мне-то тебя как жалко, ты б знал… Сколько слышала, в газете читала один раз… А не видала. У наших-то ни у кого… Чего же это такое?