Звонкий женский смех гулко пронесся по лесу.

Максимыч поднял голову и изумленно оглянулся, пытаясь обнаружить, кто это веселится среди леса в такую рань.

Смех повторился. У Максимыча поневоле пробежал по телу холодок - уж больно громким он был и звучал как-то странно - словно кто-то завел в лесу огромную музыкальную шкатулку. Но самое неприятное в этом смехе было то, что Максимыч никак не мог определить, откуда он доносится, - казалось, хохот раздавался сразу со всех сторон.

Максимыч медленно поднялся и снова огляделся, не вставая на всякий случай с корточек.

А в следующую секунду резво, словно весь выпитый шуринов самогон вмиг испарился, вскочил и во весь опор помчался к дому.

И упал уже только в сенях - на лавку.

А когда навстречу ему, в телогрейке, накинутой для приличия поверх ночной сорочки, с обломком лопаты, приготовленным специально для встречи любимого мужа, вышла Марь Петровна и, сурово сдвинув брови, грозно подняла свое оружие, Максимыч только и смог, что просипеть еле слышно:

- Она... Там она! В лесу!

И лицо у него при этом было такое, что Марь Петровна, против обыкновения, опустила руку и спросила повелительно:

- Кто еще?

- Анютка!

- Какая еще Анютка? - не поняла Марь Петровна. - Бочкина, что ли?

- Да нет! - Максимыч даже руками замахал. - Какая еще Бочкина? Кузнецова! Вальки одноглазого дочь!

Марь Петровна в сердцах отшвырнула обломок лопаты и, подбоченившись, досадливо плюнула:

- Ну, допился, старый ты хрыч! А Сталина с Хрущевым ты в нашем лесу не встречал? Совсем из ума выжил! Анька-то Кузнецова уж год с лишним как на кладбище лежит! Уйди с глаз моих долой, спать ложись! ЛТП на вас нет, черти проклятые!

Глава 4 ХЛЕБ - НАШЕ БОГАТСТВО

Жара и не думала спадать, но стоило нам с Себастьяном переступить порог "Гарды", как мы очутились в самом сердце вечной мерзлоты.