Эдмону ничего не оставалось, как отступить вслед за хозяином. «Аудиенция, – крутилась у него в голове нелепая фраза, – прошла неудачно…»

Речка Курокава протекала за окраиной Хисуириуми. В нижнем ее течении прозрачную воду мутили городские отбросы, покорные струи уносили в море мусор и бумажную шелуху; выше, по склонам невысокой гряды, лепились ухоженные поля. Но на краю богатого квартала Инутории речка, прежде чем нырнуть с разбегу в клоаку нижнего города, забегала за покрытый изумрудной травой по самую макушку холм, похожий на глыбу драгоценного нефрита, и там переводила дух на черных камнях, которые дали ей имя. По другую сторону реки простирался луг. Попасть туда можно было только через изящный мостик, переброшенный над мелкой, холодной и быстрой рекой, – или же обходным путем, покинув дорогу на Кинуока, откуда пылили тяжело груженные сталью, шерстью, лесом и золотом подводы. Со стороны тракта подходить к лугу было не принято. Туда удалялись обычно потерпевшие поражение, при условии, что могли еще ходить. Был в ходу даже оборот «удалиться в Кинуока», что значило – позорно проиграть на дуэли.

Графу де Сегюру перспектива проделать долгий путь через холмы не грозила. Во-первых – потому, что удаляться ему было некуда, кроме как обратно в посольство. А во-вторых – потому, что европейцев не пускали к золотым россыпям.

Место было изумительно красивое. Практичные нихонцы даже установили у моста беседку, чтобы любоваться оттуда горными вершинами, что выглядывают из-за лесистых холмов на севере… ну и дуэлями тоже. Сейчас места в беседке для всех желающих не хватило. Эдмону пришлось торчать на ярком солнце. Невзирая на низкое происхождение, секретарю пришлось выступить в роли графского секунданта – больше желающих не нашлось во всех посольствах европейских стран, сколько ни искал. А у Эдмона зверски болела голова.