Его эмиссары тайно или явно трудились на сотнях планет, не столь благополучных, как звездные колонии Земли, и населенных либо гуманоидами, либо существами, совсем не похожими на людей, но обладавшими разумом. Эти патронируемые миры были далеки от совершенства; невежество, переполнявшее их, порождало жестокость, робкие побеги знания вытаптывались в кровопролитных войнах, сгорали в пожарищах катастроф и эпидемий, Темные Века тянулись бесконечной чередой, складываясь в тысячелетия. Фонд пытался им помочь – не всегда своевременно и успешно, но поражения, провалы и ошибки, как и удачи, тоже являлись зерном бесценного опыта. Искусственный разум «Киннисона» и интеллекты прочих баз хранили его в своей бездонной памяти.

Две планеты, голубоватая и серебристая, сияли в прозрачном куполе потолка, неяркий ровный свет струился от акрадейтовых стен, заливая просторное помещение. Оно казалось пустоватым: круглый дубовый стол, несколько просторных кресел, стойки голопроекторов и древнее изваяние Тота, египетского бога мудрости, покровителя писцов; больше ничего. У стола сидели четыре человека.

– Тревельян согласился, – произнес Юи Сато, склонив темноволосую голову к плечу. Его хрупкая изящная фигура тонула в большом кресле. – Вообще-то ему положен отпуск, но он согласился. Щербаков его уговорил.

– Большой умелец этот Щербаков, – заметил Мохаммед Ортега. Он был басист, широкоплеч и кряжист, с мощной выпуклой грудью уроженца Тхара. У его губ поблескивала почти незаметная завеса фильтрующей маски – в земном воздухе, наполнявшем станцию, кислорода для Ортеги было многовато.

Сидевший рядом с ним Пьер Каралис, смуглый, длинноносый, худощавый, согласно кивнул.

– Умелец! Больше того, дипломат!

– Будущий консул, – усмехнулся Андрей Сокольский, прикрыв веками блеклые серые глаза. – Уйду на покой через пару лет и завещаю ему свое кресло. Надеюсь, никто не против?

Ортега буркнул что-то одобрительное, смуглый Каралис снова склонил голову, но по лицу Юи Сато скользнула тень неудовольствия.