– Я никогда не прощу себе, что пропустил тот вечер в Седдл-Рум. Это останется на моей совести.

– О, я уверена, – но на её лице появилась немного скептическая ухмылка. – Вы получили мое сообщение?

– Мой рейс задержался, но посыльный дождался, пока я не появлюсь на квартире. У меня не было даже времени распаковать вещи. Я побывал в больнице святого Беде и взглянул на corpus delicti (состав преступления – лат. – прим. пер.) или как они это называют. Весьма неприятное зрелище. Он довольно долго пробыл в воде. Кстати, он совершенно побелел, что показалось мне очень необычным, особенно учитывая то, что вы мне о нем сообщили.

– Избавьте меня от деталей. – Она нажала кнопку переговорного устройства. – Мистер Меллори, пришел Пол Шавасс.

– Пусть войдет.

Голос был сухим и далеким, и вполне мог принадлежать к другому миру – миру, который Шавасс почти забыл за два месяца, проведенных в постели. Легкая дрожь возбуждения сжала ему желудок в тот момент, когда он открыл дверь.

Меллори ничуть не изменился. Тот же самый фланелевый костюм от того же самого известного портного, тот же самый галстук именно той же школы, ни один серо-стальной волосок не лежит не на месте, тот же самый холодный отстраненный взгляд поверх очков. Он не расщедрился даже на улыбку.

– Привет, Пол, рад вас видеть, – сказал он таким тоном, словно не вкладывал ни в одно слово содержащийся в них смысл. – Как ваша нога?

– Сейчас все в порядке, сэр.

– Никаких последствий?

– Немного побаливает в сырую погоду, но врачи сказали, что со временем все пройдет.

– Вам повезло, что вы можете ещё ходить на двух ногах. Пули из «магнума» – вещь довольно неприятная. Как дела в Олдерни?

Мать Шавасса, англичанка, была на пенсии и жила на этом самом чудесном из всех островов Ла-Манша, так что его лечение проходило в её заботливых руках. Ему с удивлением пришло в голову, он несколько удивился, что накануне в это же самое время он дышал свежим воздухом на белых песках Телеграф-Бей; холодный цыпленок и салат, а к ним бутылка немецкого вина «Либфраумильх», замороженная в холодильнике и завернутая в мокрое полотенце, что было, строго говоря, не совсем по правилам, но зато единственным способ, которым следовало его пить.