Не знаю, что подвигнуло меня написать этот опус про «восемь смертей любимой девушки». Мысли не умещались в голове, рука тянулась к бумаге. Может быть, как всякий творческий акт, это было лишь «моментом сублимации». Только вот что я пытался сублимировать таким странным способом? Мое желание ее? Или, быть может, мое подсознательное желание ее убить? Хорошо, что подобное желание может возникнуть у меня только на подсознательном уровне. Несмотря на то, что сумка моя сегодня гораздо тяжелее, чем обычно. Тем более непонятно, зачем я сейчас принес ей эти листочки. Ей-то они зачем? Чувствую себя рядом с ней то ребенком, то придурком… Она читала молча, не слишком внимательно, по крайней мере внешне. Иногда останавливалась, видимо, с трудом разбирая мой почерк. В двух местах улыбнулась. Один раз посмотрела на меня. Несмотря на почерк, ей хватило десяти минут… Хочу ли я серьезного разговора? Да, я хочу серьезного разговора. О-кей! Да, разумеется, она прекрасно знает, как тонка граница между жизнью и смертью и как легко стать «нарушителем границы». И чтобы понять это ей не обязательно было полчаса расшифровывать мои каракули. И, конечно, прав Григорян, больше десяти лет повторяющий, что «мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть». И, с учетом всего вышесказанного, разумеется совершенно глупым выглядит отказ от так называемых «радостей жизни» ради соблюдения непонятно кем придуманных и непонятно кому нужных морально-нравственых норм. Кстати, не знаю ли я, чем мораль отличается от нравственности? Не знаю. Впрочем, мы отвлеклись… И нет, она не собирается отказываться от этих «радостей», какими бы сомнительными они не казались. Все, что прикалывает, то и этично. Все равно на тот свет не возьмешь с собой справку о «примерном поведении». Но спать со мной она не будет…