Степь померкла для Лугового. Он сунул записку в карман и с этой минуты стал зол и замкнут. Перестал смотреть людям в глаза и обходил Малинину, будто один вид ее был для него неприятен. Недели через две он вдруг, бросив отряд, поскакал в совхоз. Пять дней его не было в отряде. Вернулся страшный: исхудавший, заросший, грязный, но никому не сказал, где был, что делал. Малинина догадывалась, что он заблудился и, видимо, не нашел Меденцеву. Проспав сутки, Луговой привел себя в порядок, проверил, что сделала Люба в его отсутствие.

Отряд снова входил в прежнюю колею.

Новое место для очередной пирамиды — высокий затравевший бархан — Луговой наметил еще издали. Он приехал на него после полудня и, не торопясь, расставил теодолит, чтобы определиться инструментально. Воздух еще плыл, очертания горизонта зыбились — видимость не наступила. Луговой отошел от инструмента, посмотрел вниз, где Самит отрывал худук, чтобы напоить верблюда и лошадь. Не мешало попить чаю и самим.

— Будет вода? — крикнул Луговой.

— Нам с тобой не достанется. Пока верблюд пьет, худук заплывет.

— Чайник набери все-таки...

Да, худуки-малютки заплывали на глазах. Вода была недалеко, на метр отроешь — и набегает мутноватая, будто молочные помои, водица. Тут и вычерпывай ее быстрее, собирай в ведра, пока песок не затянет ямы. Иной раз по пяти, десяти таких худучков приходилось отрывать в день, чтобы промочить горло самим и дать по ведру верблюдам. Но и такая вода выручала. А в солончаковой степи ее вовсе не было. Иногда отряд натыкался на выбуренные колодцы. Они пугали своим черным бездоньем. Кто-нибудь бросал камень, и люди, наклонившись над слепым оком колодца, ждали всплеска. Он раздавался не сразу. Тогда связывали все веревки в одну, опускали ведро. Но воду не пили даже верблюды — она была горькой и затхлой.