— А если это клевета? — Луговой вскочил и двинулся на Виднова.
— А если, а если... Да ты поезжай к ней в гости. Может, она сама тебе скажет.
Когда через полчаса Люба вернулась к костру, Виднов уже укладывался на кошме.
— Укрой-ка меня, трезвенница, укрой... Холодно, черт! Замерзну... А завтра координаты мне дашь...
— Какие координаты? — спросила Люба.
— Тех пунктов, которые я должен занивелировать.
Он едва выговорил это длинное слово и сплюнул.
— Посмотрим, — неопределенно ответила Люба и пошла за постелью.
Вернувшись, застала Виднова уже спящим. Подсовывая ему под голову свою подушку, Люба выругалась:
— Стиляга чертов. Алкоголик...
И вдруг заплакала от какой-то смутной обиды, не относящейся ни к кому. Все люди сейчас ей казались не такими, какими они могли и должны были быть.
Смотри на мои пирамиды
— Батенька мой, три месяца как не бывало! Три месяца! А кажется, что только вчера мы с вами отбирали верблюдов в совхозе. Помните, с чабаном ругались? — говорил Санкевич, тряся загорелую дочерна и огрубелую руку Лугового.
— Как же, помню, Валериан Иванович! А потом у чабана кумыс пили, холодный-холодный, — отвечал в тон Санкевичу Луговой.
— Да, да... Будто вчера мы искали Меденцеву! Кстати, ее так вы и не увидели?.. Жаль... Быстро летят дни, молодой человек. Оч-чень быстро...
Санкевич выдохнул воздух, посмотрел вдаль, прищурив глаза. Лицо его погрустнело, но, опять взглянув на Лугового, он повеселел, заулыбался.
— А вы будто еще вытянулись, батенька мой. Метра два есть?
— Что вы! Всего один восемьдесят пять.
— Мало ли! И в плечах — косая сажень, как говорили в добрую старину. Посади вас на коня да копье с мечом дай в руки — Илья Муромец!
Санкевич хлопнул Лугового по крутому плечу, толкнул от себя.
— Нет, право же Илья Муромец!