Бессознательно Громов отполз от растерзанной шкуры, будто в ней до сих пор таилась угроза. Отдышавшись, но все еще истекая кровью, он поднялся и, сжимая в ладони нож, покинул страшное место. Долго шел, как в бреду, а споткнувшись, уселся в траву и поглядел на себя: от одежды остались лохмотья, тело - в коросте от запекшейся крови, боли нет, но от слабости кружится голова, утеряны ранец с продуктами и "навигатор". Он заставил себя подняться, найти куст и вырезать палку - щуп, удивляясь, как до сих пор не провалился в болото. Догадки, связанные с омерзительной шкурой, кружили голову, отнимая последние силы и, чтобы совсем не расклеиться, он гнал эти мысли прочь. Вокруг было тихо. Рептилии не попадались, как будто бы, сговорившись, ушли все сразу в другие края. И Громовым овладело тупое спокойствие. Хотелось спать, спать, спать. Он опустился лицом в грозди алицы. В рот угодило несколько ягод, но не было сил проглотить их. Зов он услышал во сне и узнал прилетевший издалека голос Павла: "Отец! Ты слышишь меня? Я здесь? Отзовись! " - Сынок, я тут! Сюда! Ко мне! - хотел закричать он в ответ, но издал лишь бессвязные звуки. Сел, пробудившись в поту, и сердце стучало, как бешеное. В ушах еще жил родной голос, и Громов готов был поклясться, что помнит, с какой стороны прилетел этот зов. Он снова попробовал крикнуть, но слов не услышал: это был вопль немого. Язык?! - ужаснулся Громов. Разжав воспаленные губы, нащупал бесчувственную опухшую мякоть и догадался, что жгуче терпкая алица, утолявшая жажду и боль... отнимает дар речи. Больше его не звали. Это был только сон! Сон! Сон! - говорил себе Громов, но, тяжело опираясь на палку, двигался в том направлении, откуда послышался зов... Давно стемнело, когда силы его оставили. Он уткнулся в спящие травы и заснул мертвым, сном... А когда на рассвете открыл глаза, то шагах в сорока увидел свою палатку. Она неожиданно выплыла из тумана, цеплявшегося за синий кустарник. Как будто ничего не случилось и, как обычно, он вышел утром продолжить "спираль".