Во всем остальном они ладили. - Зачем пропадать добру? - спросил вслух старик, увидя рептилию, привлеченную новым запахом. Спросил... и вылил в миску оставшееся молоко. Глупыш приблизился и, немного отпив, бессмысленно посмотрел на Громова. - Что, не нравится? - спросил человек. - Пей, дружок, набирайся сил. Это тебе не алица. Точно вняв его речи, глупыш припал к молоку, а Громов, закончив приготовления, не оборачиваясь, покинул палатку: вид рептилии, поглощавшей лакомство Павлика, мог довести до отчаяния. На последний виток ушло трое суток. Теперь он не возвращался .в палатку, довольствуясь отдыхом в спальном мешке... Но и последний виток был пройден. Вокруг по-прежнему были зыбкие кочки, синий кустарник, столбы испарений в алых россыпях алицы... и ни следа человека. Громов уже не глядел на планшет "навигатора". Последний виток он прошел из упрямства, как будто себе самому хотел доказать, что сделано все, что было в человеческих силах... Но от этого легче не стало... и, убыстряя шаги, человек потерял над собою контроль. Безотчетная ненависть накатилась волною, сжала грудь, опалила лицо. Путаясь в тонких ремнях, дрожащей рукой он извлек из футляра бластер и застонал... Из горла вырвался крик: "Будь ты проклята, Непокоренная!" Продолжая идти, не целясь, он с облегчением палил куда-то перед собою в мягкое тело планеты... Потом, когда разряды кончились, он отбросил бесполезный уже бластер и почувствовал, как поднимается стыд: никогда еще не срывался он так отвратительно. - Устал я, - сказал себе Громов. - Здесь нужен был кто-то другой... не с моею извечною слабостью... Как я мог?! Как я мог! "Извечною слабостью" была неуверенность, которую чувствовал он не только в общении со старшими, но даже с собственным сыном... Приходилось себя перебарывать. Он боялся судить других, не будучи уверен, что в их положении поступил бы иначе. Не давал житейских советов, сомневаясь, что лучше других знает, как надо жить.