Джон Сайленс просмотрел еще несколько страниц, когда наконец понял, что необычайная история Пендера не выходит у него из головы. Отложив книгу, он попробовал сосредоточиться на рассказе писателя. Доктор не строил ни на чем не основанных версий случившегося с Пендером, более того, беспощадно пресекал малейшие поползновения к этому бессмысленному занятию, ибо очень хорошо знал, что праздные домыслы подействуют на его воображение, как порыв ветра на тлеющие в камине угли.

Ночь вступила в свои права, и безмолвие становилось все глубже и глубже. Лишь изредка до него доносился с находившейся примерно в ста ярдах от дома улицы приглушенный стук колес, сопровождаемый неспешным цокотом копыт, — лошади из-за густого тумана плелись, едва переставляя ноги. Эхо шагов уличных торговцев давно смолкло, а в соседнем переулке больше не слышались голоса случайных прохожих. Окутанный туманом особняк был скрыт от мира непроницаемым покровом тайны — казалось, над ним нависло тяжкое проклятье. Плотное одеяло тишины накрыло верхний этаж. Время от времени доктор Сайленс поеживался от холода, из всех углов тянуло промозглой сыростью.

Крепко спавший колли вдруг вздрогнул и заскулил, суча во сне лапами. Смоки лежал у доктора на коленях и походил на теплый черный комок, но, лишь присмотревшись, можно было заметить его нервно подрагивающие бока. Голова и туловище кота сливались в тускло отсвечивающий шерстяной шар, и только черный замшевый нос да розовый кончик языка выдавали его тайну.

Доктор Сайленс почувствовал себя увереннее: Флейм так и не проснулся, а его дыхание вновь стало ровным, огонь разгорелся и будет пылать еще часа два, не требуя к себе внимания.