— Но я же люблю тебя, — с укоризной повторил тот голосом Оливера и, не дожидаясь, пока хозяйка приведет задуманное в исполнение, упорхнул со статуи.

— Я люблю тебя, — эхом повторила Спящая Красавица и вскочила с колен. — Я люблю тебя, слышишь? — воскликнула она, глядя в золотые глаза юноши. — Люблю, люблю, люблю… — шептала она, как заклинание, но принц все так же смотрел на нее неподвижными глазами с тонкими стрелками золотых ресниц и внимал ее словам с удивлением, которое навеки застыло на его лице.

— Где же она, твоя волшебная сила любви? — с горечью воскликнула она и сама себе ответила: — Нет ее. Нет, и не было никогда.

Она обошла вокруг прекрасной статуи из золота с лицом принца Оливера, тяжело вздохнув, подхватила ее под мышки и волоком потащила к двери, ведущей в соседние покои, расположенные уже на половине дворца. За дверью обнаружился просторный зал, единственным украшением которого были статуи — белые, розовые, серые мраморные, позеленевшие медные, потемневшие деревянные. Их было здесь не меньше десятка. Ведьма, наложившая заклятье, обладала своеобразным чувством юмора: материал, в который превращались те немногие смельчаки, которые добирались до башни, соответствовал их содержанию. Недалекие вояки становились деревянными истуканами, чистые душой обращались в белый мрамор, розовый мрамор свидетельствовал о пылкости чувств, серый — о тщеславии, медными фигурами застывали меркантильные искатели богатства. До сегодняшнего дня не было только золотой: в этот металл мог превратиться лишь тот единственный, кто мог бы стать ее половинкой.

Глаза Спящей Красавицы затуманились: ей ли было этого не знать. Ведь это она была той самой ведьмой, которая наложила заклятие. На саму себя. В день, когда молодой граф, ставший первой любовью юной волшебницы и обязанный ей жизнью за исцеление страшной раны на охоте, объявил о своей женитьбе на баронессе с лошадиным лицом и с замком, размером с королевский.