Головная боль будет нарастать до тех пор, пока не наступит ощущение, что его череп трещит в щипцах инквизитора. Такая боль продержится часов шесть или восемь, а может, и десять. На сей раз он не знал — сколько. Он никогда не давал посыла такой силы, зная, что энергия почти иссякла. И пока голова будет разламываться, он почти беспомощен. Чарли придется заботиться о нем. Слава богу, она это уже делала... но тогда им везло. Сколько раз может повезти?

— Э, мистер, не знаю... Это означало: он опасается нарушить закон.

— Наша сделка состоится, если только не скажете моей малышке, сказал Энди. — Две последние недели она провела со мной. Должен вернуть ее матери к завтрашнему утру.

— Права на посещение, — сказал таксист. — Я про них все знаю.

— Видите ли, я должен был ее привезти на самолете.

— В Олбани? Самолетом компании "Озарк", да?

— Правильно. Ну, тут дело в том, что я смертельно боюсь летать. Знаю, звучит идиотски, но это так. Обычно я ее привожу на автомашине, но на сей раз моя бывшая жена полезла в бутылку и... Не знаю. — По правде говоря, Энди не боялся летать. Он выдумал эту историю тут же, на месте, и теперь деваться было некуда. Сказалось полное истощение.

— Я высажу вас в старом аэропорту Олбани, и мама будет думать, будто вы прилетели, правильно?

— Точно. — Голова его раскалывалась.

— К тому же, насколько знает мама, вы не смельчак-чак-чак, я прав?

— Да. — Чак-чак-чак? Что бы это значило? Боль становилась невыносимой.

— Пять сотенных, чтобы не лететь на самолете, — задумчиво повторял водитель.

— Мне не жалко, — сказал Энди и сделал еще одно последнее маленькое усилие. Очень спокойно, говоря почти что в ухо таксисту, добавил: — И вы не пожалеете.

— Слушайте, — сказал водитель сонным голосом. — Я не отказываюсь от пяти сотен долларов. Не говорите, сам скажу.