— … я ведь не предлагаю ничего взрывать прямо сейчас, — продолжал Лаки, помогая мне выбраться из салатницы, куда я случайно упал лицом. — Любой теракт без идейной подоплеки вызовет бурю отрицательных эмоций. Нет! К террору надо идти постепенно, проходя предварительные стадии…

— Мы никто, Лаки! Никто! — стучал я кулаком. — Никто! Мы не имеем никаких прав! Даже эти вонючие люди решают больше, чем мы!

— Хорошо, если все думают так же, как и ты! Но учти, что прежде, чем ступить на путь террора, мы подготовим общественное мнение таким образом, что каждая акция будет находить только позитивные отклики…

— Это безумие…

— Согласен.

— Нужны связи…

— Ни в коем случае! Нужны патроны! Сколько у тебя патронов к этой игрушке?

— А вот этого я тебе не скажу! — хихикал я.

А потом, когда я допился до того, что превратился в человека, Лаки заговорил совершенно другим голосом, в котором не было и тени алкогольных паров. И я не мог сопротивляться тому, что слышал:

— …И это кресло, твои руки на подлокотниках, плакаты на стене, пролитое вино, напряжение в плечах; глубокий вдох, выдох, вдох; так сложно, практически так же, как состояние твоих рук, пальцев, стиснутых в кулаки, ты же не думаешь, ты не хочешь, чтобы это было так… Только свет, проникающий сквозь занавески, кресло, привычный мир вещей, мир и комфорт…

Я проваливался в транс, я все понимал, но лингвистические структуры зацепили мое восприятие, унося с собой, далеко-далеко…

Я проснулся на середине монолога абсолютно пьяного Лаки. Я встал. Меня качало. Лаки бредил.

Я сказал ему:

— Кажется, мне хватит.

И рухнул на пол, лицом вниз.

Я мучительно долго пытался открыть глаза, а когда это получилось, выяснил ></emphasis>для себя, что лежу я под обеденным столом в полосе солнечного света. В голове вертелась колючая проволока боли.